«Ангел»: несколько граней незамысловатости

Без рубрики No Comment
Мелкие умы обсуждают людей, средние — события, а великие — идеи.
(Элеонора Рузвельт)

На днях довелось посмотреть вышедший в 2011 году отечественный фильм «Ангел» — о, сколько их, этих поделок с однотипными безликими названиями — почти что ООО «Вектор» в мире кино… Признаться честно, не выношу простеньких неизысканных картинок, с крайне посредственной актерской игрой и сомнительным в плане эстетичности видеорядом, который неэстетичен не в силу особого режиссерского замысла, а просто так, без надобности, потому что ничего другого поблизости не случилось: сельская дискотека в чистом поле, грязные убогие жилища автохтонов, лица, неотягощенные интеллектом…Сама я тот еще эстет, но ведь надо как-то воспитывать в себе чувство прекрасного (или, для баланса, его противоположность — чувство омерзительного). На этой же полуторачасовой эпопеи ни того, ни другого не взрастишь: серость, какая-то постылость превалируют в кадре, под конец и вовсе заволакивая сюжет тленом и безысходностью. Зачем тогда вообще взялась я столь бездарно растрачивать свое время? Взглянуть на этот фильм мне посоветовал отец, которого, подобно главному герою, в детстве тоже отправляли погостить к родственникам в деревню — вот он и увидел в фильме трагедию семьи и горе мальчика, едва только начинающего обдумывать житье в таком несострадательном и опасном мире; мире, где он оказывается никому не нужным, вечно мешающимся под ногами существом. Тому, кто в юные годы не переживал подобного горького опыта, сложно ощутить всю гамму чувств этого ребенка, но во взрослой жизни мы — даже прошедшие через эту боль — уже становимся способными отрефлексировать и если не простить, то хотя бы принять случившееся в ту пору, тем самым избавившись от этой психической травмы. Поэтому у всякого, кто худо-бедно справился с нашествием призраков из прошлого и отрешился от их заунывных напевов, на первый план выступают иные мотивы; вот и я задумалась о том, не отыщется ли даже в такой незамысловатой кинокартине чуть более глубокого замысла, помимо раскрытия страданий отдельных людей; есть ли это только семейная драма, или создателями неявно высказывается претензия на нечто большее?

Ведь, сострадая всякому обездоленному, посредством важнейшего из искусств громогласно заявляя о погремушках в каждой избушке и скелетах в любом шкафу, авторы, сколько бы талантливы они ни были, едва ли добьются поставленных целей. Действительно, в жизни встречаются куда более серьезные истории, и они — вовсе не про отвращение юнца к выжившему из ума деду и не о равнодушии матери, устраивающей личную жизнь — множество таких по-настоящему тягостных, страшных в своей безысходных вещей публикуется, например, на takiedela. Снимать кино о детях, больных онкологией — это позиция; ныть о том, как плохо мальчику в деревне — показуха.

Быть может, суть замысла кроется в демонстрации разрыва между поколениями, претворяющегося в извечный конфликт отцов и детей? Дед не просто ностальгирует по временам бурной молодости, когда он смело рубал шашкой буржуев и крушил кресты с куполов церквей, но и по-прежнему живет в этой иллюзорной советской вселенной, не осознавая, что былые идеалы давно утрачены (— «Ленинград хотят переименовать!» — «Дед, так его же давно переименовали!»), а сам он почитается окружающими за юродивого, типа представленного там деревенского дурачка Джона, ставшего сущим наказанием для его родных. Мечты блаженного коммуниста о городе Солнца и острове Утопия не находят отклика у молодежи — парни хихикают над сумасбродом, благодарят за «концерт» и откланиваются, и этой своей реакцией спускают витающего в облаках деда-политрука с небес на землю, где так и не прижились самые смелые идеи приверженцев гуманизма, приправленные изрядной долей свинца. Внукам и правнукам совершенно чужды эти построения — как практические («Сейчас отыщу наконец револьвер!»), так и теоретические («Вот мой товарищ и брат Томмазо Кампанелла») — им импонируют ценности родителей, полностью погруженных в процесс зарабатывания и потребления, хотя и между этими пока еще близкими возрастными группами можно заметить отчуждение, главный виновник которого — поведение взрослых. В погоне за благами — не менее иллюзорными, чем грезы старика-марксиста, они упускают из вида самое важное — своих детей, которым не достается ни любви, ни заботы, — ничего, кроме полнейшего равнодушия к их судьбе. Митчелл Уилсон определил равнодушие как наивысшую жестокость, и с ним трудно не согласиться.

Наконец, я склонна видеть в этом простеньком произведении и уровень идей, что, быть может, сочтут проявлением синдрома поиска глубинного смысла — мелькание в кадре полуразрушенных церквей и покинутых дворцов наглядно свидетельствует, что никакого религиозного возрождения не случилось даже спустя много лет после отпадения научного атеизма; «Россия, которую мы потеряли», канула в Лету без следа. Нынешней матери-России безразлично, как живет — точнее, прозябает — ее народ; она подалась на уговоры дельца, барыжащего нефтью, и укатила в Африку (Сирию, Украину — нужное подчеркнуть), исполнять интернациональный долг, в то время как сам этот барыга, купаясь в роскоши и покупая очередную виллу на Лазурном берегу, совершенно не заинтересован в поддержке даже своего пасынка, а уж тем более всех прочих незащищенных слоев населения, среди которых и старухи, доживающие свой век в отдаленных деревнях, без надежды на хоть сколько-нибудь доступную медицинскую помощь, и психически больные типа Джона…

Телефон без сим-карты, подаренный матерью Юре, служит аллюзией на отсутствие в государстве социальных лифтов, о чем неоднократно заявляли молодые специалисты, уезжающие работать за рубеж; связь между народом и властью напрочь отсутствует, правители не слышат и не хотят слышать народ, одарив его с барского плеча недействующими, фиктивными общественными институтами и видимостью демократии. Любой вклад народа в преображение и совершенствование страны, словно подарок, приготовленный Юрой для матери, остается невостребованным и проигнорированным, поскольку власть не заинтересована в изменениях, она стремится сохранить статус-кво, а робкие попытки людей проявить инициативу, как-то улучшить свою жизнь наталкиваются на пренебрежительно-формальное отношение, не приводящее к значимым результатам. Это фильм о России, чей «последний свидетель эпохи» почил в бозе, разочарованный и измученный, и чей ангел-хранитель покинул страну, отчаянно цеплявшуюся за еще не окончательно разбазаренное советское наследие, подобно тому, как мальчик, падая со стены, успел схватиться за крыло ангела. Пускай и снятая на коленке, картина претендует на обличение пороков общества, и этим определенно напоминает звягинцевский «Левиафан». И там, и здесь звучат всем нам привычные вопросы, но ни одного ответа мы не слышим. Желающим предложить ответы нужно снимать другое кино — не удивлюсь, если оно будет в жанре военного боевика.

Related Posts

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.